В Российском фонде культуры публике было
представлено творчество русского художника Александра Алексеева (1901–1982),
ранее почти не известного в России. Гости дворца на Гоголевском бульваре
восхищались роскошно изданными фолиантами романов «Анна Каренина» и «Братья
Карамазовы» (издательство «Вита нова») с
иллюстрациями Алексеева. – Известно, что Федор Михайлович любил во время
творческой работы рисовать, – рассказывает правнук великого писателя Дмитрий
Андреевич Достоевский. – Эти рисунки помогают зримо представить его
художественные образы. Мне они сразу же вспомнились, едва я увидел
иллюстрации Александра Алексеева к роману «Братья Карамазовы» – настолько
органично они дополняют текст романа. Жизнь Александра Алексеева впитала в себя все
потрясения XX столетия. Счастливое детство, прерванное гибелью отца – военно-морского
атташе России в Турции, кадетский корпус, войны, революция, эмиграция, скитания,
одиночество – вот багаж двадцатилетнего Алексеева, с которым он в 1921 году
появился в Париже. Сто картинок к роману Федора Достоевского «Братья
Карамазовы», вышедшему в 1929 году в издательстве La
Pleiade, сделали его знаменитым. – Он начал свою творческую деятельность в
Париже как театральный художник и декоратор в мастерской Сергея Судейкина, в
труппах Комиссаржевского и Дягилева, – рассказывает заместитель директора
Музея кино Владимир Забродин. – Потом Алексеев
обратился к неведомой для многих в ту пору анимации. «Я как бы входил в некий феерический мир, почти
божественный, где мне предстояло создавать двигающиеся изображения и
воплотить те видения, которые приходили из моего детства, когда я слушал
музыку», – вспоминал Алексеев. Его называли пленником четвертого измерения –
он был на редкость рационален. В трактовке западных исследователей он
предстает парадоксалистом или, на худой конец, эксцентриком. А он философ.
Менее всего ему хотелось просто создавать картинки, пусть даже и движущиеся.
В его фильмах масса фольклорной нечисти или
узнаваемые улицы Петербурга. Достоевский сказал: если дать русскому
школьнику карту звездного неба – наутро он вернет ее исправленной. Алексеев –
из разряда тех же мятежных созерцателей, пытающихся вырваться за пределы
трехмерной современности. К тридцати годам он испытал ощущение кризиса.
Он повторял себя, не в силах вырваться из рутины. Тут появилось так сильно
повлиявшее на судьбы экспериментаторов всего мира звуковое кино. Он подумал,
что лучше было бы иллюстрировать не книги, а музыку. Все, что у него осталось
от России, – картинки детства, вспышки воспоминаний – от звуков любимых
мелодий до причудливой игры теней на потолке. Все потери и печали,
сохраненные памятью, нашли отзвук в его картинках-иллюстрациях. Он с помощниками сконструировал первый «игольчатый
экран». Принцип действия его построен на неравномерном выдвижении иголок на
экранной поверхности. Для создания нужного изображения потребовалось пятьсот
тысяч иголок. Дочь Алексеева Светлана (ей было тогда восемь лет) с матерью
покупали иголки в парижском универмаге, и продавщицы сбегались посмотреть на
эту «сумасшедшую русскую». После небывалого успеха первого фильма
Алексеева «Ночь на Лысой горе» он получил предложения использовать технологию
«игольчатого экрана» для производства рекламных фильмов, но отказался, чтобы
не профанировать любимое детище. Все его «программные» (как он их называл)
фильмы на «игольчатом экране» были некоммерческими. Это была сфера чистого
творчества, сфера личных пристрастий, детских образов, устремлений к чему-то
небудничному, иному, может быть, ушедшему, может быть, еще не свершившемуся. Этих фильмов всего четыре: «Ночь
на Лысой горе», «Нос», «Картинки с выставки» и «Три темы», их тональность –
это ночь, греза, полусон, воспоминание, попытка совмещения разных времен и
пространств. Это та среда, то состояние, знакомое каждому человеку,
когда сон уже наступил, уже запустилась вереница отчетливо различимых
образов, которые сознание еще способно анализировать, но которыми уже не
способно управлять. Именно это ощущение и воспроизводил он в своих фильмах, и
здесь он не знал себе равных. Наверное, поэтому же почти никто не пытался повторить технологический опыт Алексеева – попытку перехода в другое пространство. Рационализм, лишенный мистики, не способен стать настоящим искусством. Алексеев снимал короткие фильмы, но их хочется
смотреть снова и снова и запоминать на всю жизнь. Часть его архива и копии
некоторых произведений дочь художника передала Музею кино в Москве. «Мой главный интерес лежит в области игровой художественной мультипликации, посредством которой
можно добиться художественной силы, сравнимой только с воздействием старых
искусств – живописи, танца, музыки, скульптуры и, конечно, поэзии. Краткость
мультипликационного фильма не кажется недостатком. Большинство «Прелюдий»
Шопена длится около минуты... «Мона Лиза» –
маленькая картина в сравнении с грандиозными полотнами, изготовленными в
мануфактуре Рубенса. Рубенс велик как художник только в своих малых полотнах,
написанных лично им самим. И когда мне говорят после просмотра фильма,
длящегося всего одну минуту: «Как жаль, как мало!» – я счастлив это слышать»,
– писал Алексеев в «Размышлениях о мультипликации». Магическим экраном оказалась его жизнь, к
которой все чаще возвращаются мастера кино мирового класса, как, скажем, наш
ярославский кудесник мультипликации Александр Петров, фильм которого «Старик
и море» получил премию «Оскар» , как всемирно
признанный Юрий Норштейн, который вышел не только «из
гоголевской «Шинели» , но и из миросозерцания Алексеева... Повелитель теней
вернулся в свою страну и сделался достоянием многих художников – об этом
говорили мастера культуры на вечере, посвященном мастеру. |