В Турине прошел 23-й Международный
кинофестиваль, который представил обширную программу молодого и культового
кино. На открытии показали короткометражный фильм канадского режиссера Гая Мэддина «Моему папе 100 лет», посвященный отцу
итальянского неореализма Роберто Росселлини.
Звездой фильма и открытия стала дочь режиссера – Изабелла Росселлини.
Она появилась перед публикой в мужском костюме и галстуке
а ля Марлен Дитрих, но с короткой стрижкой. В фильме она перевоплощается по
очереди в продюсера Дэвида Селзника, режиссеров Федерико Феллини, Альфреда Хичкока
и Чарли Чаплина, в свою мать кинозвезду Ингрид
Бергман и беседует с ее безутешной соперницей, первой женой Росселлини – «римской волчицей» актрисой Анной Маньяни. Сам же Роберто Росселлини
фигурирует в еще более условном и гротескном виде: по сути, героем фильма
становится его живот. Изабелла Росселлини
сама написала сценарий и реализовала в нем несколько глубоко личных фантазий
о природе своего гениального отца, принесшего мировой культуре множество
шедевров, а своим близким не меньше проблем и
несчастий. Сначала он стал героем мировой светской хроники, разрушив семейную жизнь Ингрид Бергман
и оставив ради нее Анну Маньяни, которая затеяла
против него громкий судебный процесс. Через несколько лет Росселлини
уехал в Индию и бросил Бергман ради новой индийской жены. Фильм о гуру всего послевоенного итальянского
кино задал удачный старт фестивалю, обреченному в этом году остаться в тени
надвигающихся на город Олимпийских Игр. Из-за них Турин перерыт и, как острят
аккредитованные в Италии российские журналисты, превращен в Перекоп.
Перекопали действительно весь центр, разворотили знаменитую туринскую площадь Сан-Карло, под которой не нашли
античных развалин, зато громоздят подземные стоянки; задрапированы в пластик
знаменитые, памятные по фильмам Дарио Ардженто муссолиниевские скульптуры голых мужчины и женщины.
Говорят, все будет готово только к февралю, то есть к дедлайну,
а еще более злые языки утверждают, что большую часть фестивального бюджета
украли. Но никто не сомневается, что город станет еще краше, чем он был, и
еще загадочнее. Турин – один из углов «белого мистического треугольника»
(Турин – Лион – Прага), и он же – составная часть «черного» (Турин –Лондон – Сан-Франциско). Сегодня это также город «мовиды», затмивший по интенсивности ночной клубной жизни
и остальную Италию, и Испанию. Наконец, это – город киноиндустрии с
уникальным Музеем кино, расположенным в колоссальных размеров здании Моле Антонеллиана, которая лишь
немного уступает по высоте Эйфелевой башне. Именно туда направила свои стопы Изабелла Росселлини, едва приехав в Турин. И вышла окрыленная тем, что увидела. Турин – центр реставраторской
и музейной деятельности в сфере кино. Не случайно фестиваль имеет репутацию
одного из лучших в мире по части ретроспектив
и каждый год открывает публике подзабытые имена и фильмы в восстановленном,
технически безупречном виде. Один из векторов фестиваля
направлен в сторону культового американского кинематографа: ежегодно здесь
представляют программу Americana – в ней собирают
работы наиболее противоречивых и провокативных
авторов, работающих в классических жанрах, но использующих необычные
визуальные форматы и шокирующую, глубоко индивидуальную образность.
Любимые герои Туринского фестиваля – Джон Карпентер,
Пол Шредер, Джон Лэндис, Джо Данте и Мартин
Скорсезе. С ними вступают в продуктивный творческий диалог европейские
визионеры Дарио Ардженто и Вернер Херцог. Характерна при этом разница школ и диаметрально
противоположный подход к тренингу творческого воображения. Европейцы говорят
о подсознательных страхах и способности вступать в транс. Американцы делают
акцент на чисто профессиональной имитации мира ужасов. В этом году героем персональной
мини-ретроспективы стал голливудский актер Альфред Грин, начинавший еще в
немом кино, переквалифицировавшийся в режиссеры, снявший в 1933 году один из
самых скандальных фильмов «Детское лицо», многократно становившийся жертвой
цензуры и прославившийся в конце своей карьеры в жанре «антикоммунистической
мелодрамы». Другие спецпрограммы были посвящены Лоджу Кэрригену, вышедшему из «школы
Санденса», и Уолтеру
Хиллу, одной из ключевых фигур кинематографа США 60-80-х годов. А
противостоял «американскому доминированию» в Турине с полной ретроспективой
французский ветеран Клод Шаброль, соединивший
бунтарскую эстетику новых волн, социальную хрестоматичность
«современного Бальзака» и неожиданный экзистенциальный поворот жанра
хичкоковского саспенса. Французскому режиссеру скоро исполнится 76, и
он уже давно потерял счет своим фильмам, зная только, что их число перевалило за полусотню, а если учитывать
телевизионные, то окажется гораздо больше. Туринский фестиваль собрал все,
сделанное Шабролем, включая авантюрные комедии а ля Джеймс Бонд («Тигр любит свежатинку»,
«Мари-Шанталь против доктора Кха»).
Получилось, что на каждый год жизни режиссера приходится практически по
фильму, а в самые продуктивные сезоны он выпускал их по два. Сам Шаброль объясняет эту плодовитость очень просто: он
настоящий целлулоидный вампир, больше всего на свете любит снимать, но съемки
дело дорогое, поэтому они длятся недолго, а чтобы компенсировать краткость
сладостного процесса, приходится часто его возобновлять. Ретроспектива получилась столь обширной, что ее
пришлось разбить на две части: половину показали в этом году, вторую
перенесли на следующий. Стало наглядно видно, как
развивался один из зачинателей «новой волны», превратившийся с годами в энциклопедиста-живописателя провинциальной буржуазной
жизни, ее удовольствий и ритуалов, среди них особое место занимают секс и
еда. Однако стать чистым поэтом удовольствия режиссеру мешает слишком хорошее
знание предмета, которое ведет к извращенности. Шаброль
знает, что скромное обаяние буржуазии всегда чревато криминальностью, но чем
больше иронии в его фильмах, тем больше любви. Неподдельное восхищение
буржуазией достигает пика именно в тот момент, когда до предельной точки
доходит и убийственный сарказм. Как в свое время Пруст, Шаброль,
возможно, страдает оттого, что его фильмы недостаточно знают те слои
общества, жизнь которых он отражает, но, по словам Жана Кокто,
это все равно как если бы энтомолог жаловался на то, что его работы не читают
насекомые. Шаброль и есть энтомолог современной
популяции. Подспудно разоблачая пороки общества и человека, он в то же время
прекрасно себя чувствует в объятиях развлекательного кино. Вот уж поистине
этот режиссер ни за что глупости не скажет, а в его «пустых» диалогах блещет
парадоксальный ум, достойный Оскара Уайльда. А также Хичкока,
Любича и Билли Уайлдера. Самым неожиданным в туринской
ретроспективе Шаброля оказался его период с 1967 по
1975 годы. Помимо нескольких шедевров («Неверная жена», «Пусть
умрет зверь», «Мясник», «Невинные с грязными руками») он снял в это время
фильмы «Скандал», «Лани», «Разрыв» и «Увеселительная прогулка», которые можно
считать зеркалом сексуальной революции. Во всех, кроме последнего,
играет тогдашняя жена режиссера Стефан Одран,
незаслуженно забытая актриса, великолепно умевшая передать двойной лик
эмансипированной буржуазной женщины. В этих фильмах муссируются ранее
запретные и вошедшие в моду темы – наркотики, групповой и однополый секс,
сатанизм, психические галлюцинации. Для реалиста Шаброля
крены в экспрессионизм, психоделику и сюрреализм
оказываются нелегким испытанием: ведь он все-таки не Бунюэль
и не Роман Поланский. Сегодня выцветшие копии шабролевских фильмов, где у всех героинь карие глаза и
красные платья, выглядят как странное для Шаброля
буйство красно-коричневого декаданса. На этом насыщенном фоне поблекли многие
конкурсные картины, хотя в целом конкурс дал совсем не безнадежную картинку
состояния молодого кино. Его главными призами награждены фильмы «От могилы к
могиле» словенца Яна Цвитковича и «Вчерашние облака»
японца Цубокавы Такуши.
Первый особенно интересен, ибо в лице Цвитковича мы
имеем если не нового Кустурицу, то явно весьма
обещающего молодого режиссера с балканским темпераментом и ментальностью.
Главный герой картины пишет и зачитывает похоронные речи, так что фильм
прошит рассуждениями о жизни, смерти, любви и вечных ценностях. Однако
картина не становится абстрактной благодаря умению режиссера строить на
экране художественный мир – трагический, смешной, жестокий, печальный и живой
вплоть до той грани, где проходит гробовая черта. Впрочем, и за ней жизнь не
кончается: просто реальность уступает место воображению. |